Блюз невысказанного
Он держал её номер в телефоне, как старую мелодию, которую не решаешься включить. Там была фотография, где она смеётся в солнце, прикрывая глаза ладонью — тогда было лето, было тихо, и можно было думать, что жизнь длинная, как дорога домой.
Он встретил её случайно, в последний день своего короткого отпуска. Просто вышел пройтись — после года на фронте всё казалось нереальным: город, жаркий воздух, музыка из кафе, прохожие без оружия. Он купил мороженое сделал пару шагов и вдруг обернулся на лёгкий вскрик "Ой". У киоска стояла Она и смотрела растерянно на выпавший из рук рожок с мороженным.
Он подошёл, не думая:
— Хотите, поделюсь своим?
Она засмеялась:
— Я вас не знаю.
— Вот и повод познакомиться.
Потом был парк, разговоры ни о чём и обо всём, как будто они знакомы давно. Он не говорил, где служит. Она не спрашивала. Им обоим хотелось просто быть рядом — без биографий, без боли, просто как два человека, которые вдруг почувствовали, что рядом не страшно.
На прощание она сказала:
— Жаль, что мы встретились только сегодня.
Он ответил:
— Это лучший день моего отпуска.
— Почему?
— Потому что ты в нём была.
Они обменялись телефонами. Он поцеловал её ладонь. Она смотрела ему в глаза чуть дольше, чем это делают с незнакомцами. Потом он ушёл — наутро поезд, потом казарма, потом снова передовая.
На войне дни вязнут в пыли, в грязи, в криках, в грохоте. Но её голос он слышал сквозь всё. Она писала редко, но писала. Смайлики, фото кота, случайный вопрос: «Ты ешь вообще?». Он отвечал коротко, стараясь не писать глупостей. А потом — случился бой. Госпиталь. Потом снова передовая. И снова голос внутри, её смех, её глаза. Всё казалось живым, потому что не успело стать прошлым.
А потом — тишина. Сообщения перестали приходить. Он списал это на связь. На занятость. На что угодно, только не на смерть. Смерть была здесь, у них — не там, не у неё. Она не могла умереть. Она была как песня, которую не спел — а значит, она должна была ждать.
Он вернулся весной. Город встретил пустотой. Он дошёл до её дома, и у подъезда, на груде увядших цветов, увидел её фотографию — ту самую, что хранил в телефоне. Под ней — табличка с её именем и надписью: «Погибла при ракетном ударе. 18 марта».
Он остановился, как подкошенный. Сел рядом, прямо на ступеньку, не чувствуя ни камня под собой, ни весны в воздухе. Люди проходили мимо, кто-то сбавлял шаг, кто-то отводил взгляд. А он смотрел в её глаза с фотографии — те самые, в которых было лето, свет и смешинка. И всё внутри него сжималось, будто гитара с порванной струной, которой всё равно хотят играть.
Он провёл пальцами по экрану телефона, по её номеру, по неотправленным сообщениям. Там всё ещё была черновая фраза: «я так …» — и ничего дальше. Он так и не дописал. Всё надеялся на завтра. Всё думал, что успеет.
Где-то за домами играл уличный музыкант — медленная, тягучая мелодия, как будто весь город теперь звучал в миноре. Этот день был немым. Беззвучным криком о том, что не сказано. О том, что было в сердце — и осталось там, не прорвавшись наружу.
Он не знал, сколько просидел. Только потом, поздним вечером, поднялся, медленно, как человек, который стал чуть старше своего возраста. Пошёл вслепую в сторону вокзала. Не было плана. Не было цели. По дороге попался бар, и он зашёл в него. Там играл блюз. Старая пластинка хрипела, как уставшее сердце. Он пил медленно. Каждый глоток — как несказанное слово. За столом кто-то смеялся, кто-то спорил. А он просто сидел, как человек, в чьей душе осталось что-то невыразимо смутное — неясное чувство, похожее на дым без огня, тяжёлое и холодное, как тень невысказанной боли, гнетущей своей бесформенностью и тем, что не уходит.
Он не знал, что делать с этим чувством теперь. Оно нашло место в его душе. Оно стало тенью — как нота, не сыгранная в песне. Оно жило в нём — как блюз. Простой, честный, без надежды.
Иногда по ночам он шепчет в темноту:
«… Я так люблю тебя».
Пусть поздно.
Пусть никто не слышит.
Но хоть так.
Хоть так